Иосиф Бродский

Ося в левом нижнем углу. Взгляните поближе.

Все три года мы сидели или вместе или рядом, недалеко. Рыженький, картавил, слабенький мальчик, имея такие "вызывающие" еврейские свойства, оттягивал на себя большую часть антисемитских дразнилок и обзываний жестоких мальчишек. Он очень не любил не только драться, но и бороться, возиться с мальчишками. Вообще, спортивностью и азартом он не отличался. Мы же, все остальные, каждую переменку боролись, возились, толкались. Оська жутко это не терпел. Если его какой-либо задиристый одноклассник втравливал в возню, задевая, провоцируя или просто схватив за грудки норовил свалить на пол, Оська отталкивал, начинал плакать. Крупные слёзы катились из его глаз по щекам и Оська терял контроль над собой. Не умея бороться, он выставлял впереди себя руки, скрючив пальцы для царапанья, оскалившись обнажал сжатые зубы, как бы ощетинивался, угрожающе водил руками, готовый царапаться, как котёнок. Я с Оськой не возился, понимая, что он это терпеть не может, а мне никогда не хотелось кого-либо раздражать. Мне жутко не нравилось, когда человек плачет и я не давал ребятам его задевать. Оська это ценил и на переменках старался держаться поближе ко мне. Как он учился в эти годы? Чёрт его знает, не помню. Я и о своей успеваемости не помню. Отличниками мы не были и это точно, так как в конце года вручали грамоты и мы с Оськой никогда их не получали. Однако помню, что в третьем классе, к октябрьским праздникам, разрешили первых десять человек принять в пионеры. Основной параметр - учёба. Я попал в число "счастливчиков", но Оська - нет. К окончанию третьего класса все стали пионерами.

Но сейчас мне хочется поделиться воспоминаниями о нашей учительнице Лидии Васильевне Лисицыной, рядом с которой я восседаю. Как и всякая учительница в те годы (родители на работе 12-14 часов, один выходной и тот тратился на общественную баню), естественно, что единственный взрослый человек становился непререкаемым авторитетом, все ребята норовили быть к ней поближе, задавать побольше вопросов, выделиться в её глазах. Оська этого не делал. Он внутренним чутьём понимал, что ему не стать фаворитом и не стремился к этому. Я был как все, но постепенно осознал, что она, мягко говоря, дура. Так стоило мне неправильно ответить на уроке, как она шамкала своим безгубым ртом:-"Хотя фамилия у тебя и Разумов, но вот тут - и она постукивала крючковатым средним  пальцем себя по тщательно стянутым на голове волосикам  - у тебя не хватает для Разумова." Ребята хохотали и каждый раз начинали предлагать другие варианты фамилии для меня (обычно Дураков, Глупенко, Болванчиков и т.п.) Было жутко обидно, до слёз. Но сценарий повторялся и мальчишки просто доводили меня. Ося этим не занимался никогда и стремился перебить очередной "фамильярный" запой каким-либо обращением ко мне. Напимер:-"Послушай, Разум (моя сокращённая классная кличка)! Ты можешь дать мне ..."и т.д. Он вообще никогда и никого не обзывал, не конфликтовал. Привожу публикацию «Диалоги c Иосифом  Бродским» Соломона Волкова, найденную мной в интернете, чтобы дополнить портрет нашей учительницы в изложении Бродского.  В скобках привожу свои абсолютные коментарии, чтобы устранить неточности и провалы в памяти Иосифа. Здесь ИБ – Иосиф Бродский, а СВ - Соломон Волков.

ИБ: Я сейчас уже путаюсь во всех этих номерах, но сначала я учился в школе, если не ошибаюсь, номер 203, бывшей "Петершуле" (ошибается насчёт "Петершуле", которая совсем другая школа, а 203 когда-то входила в систему школ" Анненшуле"). До революции это было немецкое училище. В числе воспитанников были многие довольно-таки замечательные люди (я знаю, что астроном, академик Струвве, нар, артистка БДТ Грановская, а  в 1948г. кончал школу В.Корчной). Но в наше время это была обыкновенная советская школа. После четвертого (после третьего, в1950г) класса почему-то оказалось, что мне оттуда надо уходить - какое-то серафическое перераспределение, связанное с тем, что я оказался принадлежащим к другому микрорайону  (нет, просто весь класс перевели, не считаясь с микрорайоном. Мне, например, так и ни с какой стороны та школа, а 203 была ближайшей, напротив моего дома, а Лаврентьев, что справа от Оськи, вообще жил в здании во дворе школы и тоже был переведён). И я перешел в 196 школу на Моховой... .

СВ: А как вы отреагировали на смерть Сталина в марте 1953 года?

ИБ: Я тогда учился в этой самой "Петершуле" (?!). И нас всех созвали в актовый зал. В "Петершуле" (ошибка, это была уже 196 школа и 1953г.) секретарем парторганизации была моя классная руководительница, Лидия Васильевна Лисицына. Ей орден Ленина сам Жданов прикалывал - это было большое дело, мы все об этом знали (абсолютно точно, в 1948г.). Она вылезла на сцену, начала чего-то там такое говорить, но на каком-то этапе сбилась и истошным голосом завопила: "На колени! На колени!" И тут началось такое! Кругом все ревут, и я тоже как бы должен зареветь. Но - тогда к своему стыду, а сейчас, думаю, к чести - я не заревел. Мне все это было как бы диковато: вокруг все стоят и шмыгают носами. И даже всхлипывают; некоторые, действительно, всерьез плакали. Домой нас отпустили в тот день раньше обычного."(конец отрывка).

Вообще, фанатизм нашей училки был совершенно паталогический. Она постоянно читала нам книгу  М.Ульяновой о детстве Ленина и как-то прочитала, что маленький Володя ходил кататься на санках с горки. В этот момент, Руднев (сидит на полу, третий слева на общей фотографии в миниатюре "Одноклассник") и добавил на весь притихший класс:-"и на попке тоже". Мы дружно хохотнули, но Лидия Васильевна вэлетела со стула, рванула к бедному, побелевшему мальчишке, вырвала его из парты, поволокла по классу и, выталкивая за дверь, рычала:-"что бы завтра без родителей не являлся!" Интересно, что она сказала родителям? Возможно, что "попка" вождю не полагалась?